Закрыть ... [X]

Слова на свадьбу перед танцем с отцом

Закрыть ... [X]

  Иванов. Театр наций. Пресса о спектакле  

 
Фото Сергея Петрова 

 

Олег Зинцов. Пленник телевизора. Театр наций показал премьеру чеховского «Иванова» в постановке Тимофея Кулябина (Ведомости, 27.12.2016).

Елизавета Авдошина. Среда заела. Тимофей Кулябин представил в Театре Наций "Иванова" (НГ, 26.12.2016).

Нина Агишева. Без селезенки. "Иванов" Тимофея Кулябина в Театре наций (Colta.ru, 26.12.2016).

Ирина Алпатова. Выход в никуда. В Театре наций вышел чеховский «Иванов» в постановке Тимофея Кулябина (Театр., 29.12.2016).

Наталия Каминская. Сидеть и ждать околеванца.
Дарья Макухина. Тишина. "Иванов" в Театре наций (ПТЖ, 26.12.2016).

Кристина Матвиенко. «Иванов» на остановке. Чулпан Хаматова, Евгений Миронов, Лиза Боярская в «Иванове» Тимофея Кулябина в Театре Наций (газета.ru, 01.01.2017).

Алена Карась. Русский Гамлет. В бывшем Театре Корша вновь сыграли чеховского "Иванова" (РГ, 26.12.2016).

Анна Гордеева. Иванов день. Евгений Миронов сыграл самого несчастного из чеховских героев (Lenta.ru, 11.01.2017).

Елена Федоренко. Иваново действо. «Иванов», Антон Чехов. Театр Наций (Культура, 17.03.2017).

Вера Сенькина. Человек заурядный. "Иванов", Театр наций (Экран и сцена, 21.01.2017).

 

Иванов. Театр наций. Пресса о спектакле Ведомости, 27 декабря 2016 года Олег Зинцов Театр наций показал премьеру чеховского «Иванова» в постановке Тимофея Кулябина

Евгений Миронов сыграл «русского Гамлета», попавшего в телесериал. 

Тесновато, но уютно. Уютненько. Типовая квартира обставлена без излишеств, покурить можно на балкончике со стеклопакетом, там и стул, и пепельница, и стеллаж из IKEA. Боркин оставляет в прихожей недопитую банку пива, идет докучать занятому бухгалтерией Иванову, который досадливо отмахивается: «От тебя водкой несет!» На кухне хлопочет Сарра в трениках и шапке, потому что после химиотерапии (но шапка модная и ей идет). Заходит молодой доктор Львов, он принес свежий рентгеновский снимок, чтобы честно сказать Иванову: дела у жены совсем плохи. Нет, невыносимо в этой квартире, надо уехать к Лебедевым, они на даче справляют день рождения Шурочки. Там пошлость, конечно, эти дощатые стены, попса, шампанское, фейерверки, селедка под шубой, а Паша наверняка уже в стельку, и стыдно просить у Зинаиды Савишны отсрочки платежа, но все лучше, чем дома. И Шурочка. Ей в подарок хороший альбом, художественный, она поймет, не такая, как родители.

Лучше всего «Иванов» Тимофея Кулябина в деталях. В том, как Иванов – Евгений Миронов, войдя к Лебедевым, ищет тапки, явно досадуя, что остались какие-то нелепые. Как Львов – Дмитрий Сердюк, опять же при входе в квартиру, надевает бахилы. Конечно, при такой дотошной натуралистичности уже хочется спросить, отчего врач-специалист (онколог?) ходит по домам как участковый терапевт и не стоило ли выкинуть из текста фразу Иванова про впалую грудь Сарры, потому что – ну, не смейтесь, – в первом действии Чулпан Хаматова раздевалась до белья, чтобы доктор легкие послушал, и фигуре пациентки можно было только позавидовать. Но должно же быть в театре место условности.

Ранняя пьеса Чехова переносится в сегодняшний день легко, почти без натяжек. Но хорошо бы уточнить природу той реальности, в которую Тимофей Кулябин помещает чеховский сюжет. Места действия – квартира, дача, офис с курилкой, загс – обустроены сценографом Олегом Головко как добротные декорации к телесериалу. Сцена лишена глубины, что тоже работает на ощущение телевизионной картинки. Тут надо вспомнить, что Чехов писал «Иванова» по заказу антрепренера Корша и пользовался жанровыми приемами: «Специально для театра Корша Чехов задумал мелодраматические концовки действий: во втором действии жена застает мужа в объятиях возлюбленной; в конце третьего муж сообщает жене о том, что ее болезнь безнадежна, а заканчивается пьеса смертью героя», – пишет Дональд Рейфилд, чья книга «Жизнь Антона Чехова» цитируется в буклете спектакля. И если ставить «Иванова» в здании бывшего театра Корша (где теперь обжился Театр наций), то лучше, чем сериал, концепции, кажется, не придумать. Безупречная логика, красивая рифма.

Все портит монолог Иванова в третьем действии. Евгений Миронов, играющий, как всегда, и технично, и нервно, проваливает эту сцену просто потому, что она тут совершенно неуместна, не лезет в жанр – ну какой в сериале монолог? Если режиссер этого не чувствует, концепция трещит по швам: Кулябин ее не додумал или думал вовсе не о том, а рифма вышла случайно. Он справедливо говорит в интервью о чеховской двусмысленности – идее окружить гамлетовскую рефлексию водевильными обстоятельствами. Но жанровый перенос оказывается сложнее, чем временной, и у Миронова «русский Гамлет» страдает не столько от того, что очутился в сериале или в фильме «Горько!», сколько от недостаточного понимания этого факта.

Другим актерам проще: Александр Новин (Боркин), Владимир Калисанов (Шабельский), Наталья Павленкова (Зинаида Савишна), Дмитрий Сердюк (доктор Львов) играют, как перед телекамерой, и это не вызывает вопросов, как и откровенно водевильные выходы Марианны Шульц (вдова Бабакина) и Ольги Лапшиной (Авдотья Назаровна, распорядительница в загсе). Тот же способ актерского существования требуется, видимо, и от Чулпан Хаматовой (Сарра) и Елизаветы Боярской (Саша Лебедева) – с той поправкой, что вместо комедии им досталась мелодрама. Но точнее всех Игорь Гордин в роли вечно пьяного Лебедева – он чувствует жанровую природу спектакля и в то же время легко заходит на ту территорию высокой драмы, где одиноко мается Евгений Миронов, поэтому именно их дуэты удаются в «Иванове» лучше всего. И в монологе Иванова в офисе больше всего не хватает Павла Кириллыча Лебедева, хотя бы молчаливо пьющего водку в углу.

НГ, 26 декабря 2016 года Елизавета Авдошина Тимофей Кулябин представил в Театре Наций "Иванова"

Громко Кулябин прозвучал с Чеховым еще в прошлом году, когда в Москву из Новосибирска приехали его «Три сестры». Сегодня уже для московского театра Тимофей Кулябин поставил дебютную пьесу классика. Театр Наций, как и всегда, собрал на спектакль звездный актерский состав. Главную, бенефисную по случаю юбилея, роль сыграл худрук Евгений Миронов.

Соратник молодого режиссера, опытный художник из театра «Красный факел» Олег Головко в который раз выступает равноправным создателем спектакля. Именно он наглядно воплощает на сцене чеховскую формулу несложившейся судьбы Иванова, разочаровавшегося в жизни до самоубийства, «среда заела». Действие пьесы беспощадно перемещено в наши дни. На подмостках – среднестатистическая квартира обычного менеджера, коим здесь главный герой и представлен. Тесная кухня, на которой пытается приготовить ужин его увядающая от рака жена (Чулпан Хаматова), микроскопический балкон хрущевки, где достает проклятыми разговорами деловой партнер (Александр Новин). Во втором действии будет и того хуже. Из перенаселенной малогабаритки где-то в глубинке Иванов перемещается на дачу. Тут по-мещански – с орущей из колонок попсой, леопардовыми платьями, напившимися мужиками, трясущимися бенгальскими огнями – справляют именины, больше похожие на Новый год (премьера вышла аккурат к новогодним праздникам). Да и в конечной сцене стена местного Дворца бракосочетаний, куда Иванов приезжает со своей новой невестой после того как похоронил жену, подпирает неумолимо. Пространство съедает весь воздух, нависает, выталкивает. Иванов Евгения Миронова задыхается. Лейтмотив его образа – сатанинский смех, через него он пытается смеяться в лицо судьбе, окружающим его людям, смеяться над собой – своей слабостью, бездействием. Эта роль, безусловно, для Миронова. Актера, который умеет быть неуловимым в своем характере. Он как-то выкручивается ото всех – жены, любовницы, новоиспеченного тестя (его надрывно играет Игорь Гордин). Из чеховской Шурочки, возлюбленной Иванова, режиссер выделывает любовницу героя – жесткую Александру. Тут кстати и могучий голос Елизаветы Боярской, и ее «мужская» хватка.

Этакую драмеди, как реалити-шоу в своих «Трех сестрах», Кулябин вводит словно в шутку и всерьез. Устраивает хлесткую пародию. Ее проводником становится героиня Ольги Лапшиной – «старуха неизвестной профессии». Актриса устраивает из нескольких своих эпизодических выходов блестящие комические сценки. Тут она бойкая баба в самом соку, с провинциальным шиком и обаятельной простотой. Еще один замечательный персонаж: далекий родственник, старый интеллигент – приживала Шабельский (Виктор Вержбицкий). Вержбицкий – один из самых достоверных в этом спектакле, он компенсирует актерскую свободу, которой тут недостает, отчего кажется, что каждый исполнитель работает в привычном амплуа.

Режиссер принципиально настаивает на мыльной «заурядной» истории, нарочито бытовыми причинами объясняя те или иные поступки персонажей, снимая сентиментальный флер и доводя натурализм до предела. Объяснения в любви случаются исключительно по пьяни, важные признания происходят в курилке офиса, а в финале Иванов, хоть и прячет пистолет в кармане фрака но не пускает себе пулю в лоб, а безвольно повисает на стуле. Пока все шумной толпой в преддверии традиционной свадебной драки убегают, его сердце останавливается навсегда, отказываясь биться дальше.

Кулябин, как и раньше, цепко выхватывает реальность за окном. Сегодняшнее время – обытовленное, упакованное, но страшно пустое и ужасающе бессмысленное. Однако тоже продолжает развивать опробованные когда-то модели: кинематографичность, резкие временные сдвиги из эпохи в эпоху. Это, конечно, дает эффектное впечатление жгучей современности, но не более. В «Иванове», который располагается между комедией и драмой, как раз и обнаружилось, наверное, основное, чего пока не хватает режиссеру. Очень простого, но одновременно крайне сложного – иронии. Так что есть еще чему поучиться у Антона Палыча.

Colta.Ru, 26 декабря 2016 года Нина Агишева "Иванов" Тимофея Кулябина в Театре наций

Сто тридцать лет назад на сцене театра Корша, где сегодня Театр наций показывает премьеру чеховского «Иванова», состоялось первое представление этой пьесы. За прошедшее с тех пор время Иванов кем только не был — русским Гамлетом, подлецом, просто депрессантом. Но еще ни разу он не становился современным чиновником или предпринимателем средней руки. Режиссер Тимофей Кулябин бесстрашно перенес действие в наши дни и достиг поразительного эффекта — как он сам в знаменитых теперь уже «Трех сестрах», как устроители выставки Фабра в Эрмитаже, когда старое и новое искусство, переплетаясь, обнаруживают новые, доселе неизвестные качества.

На сцене все взаправду: Сарра (Чулпан Хаматова) в шапочке, скрывающей лысый после облучения череп, запекает в духовке рыбу, режет салат и расставляет бокалы в надежде, что муж все-таки останется ужинать дома. Боркин (Александр Новин) после тяжелого похмелья не дает покоя устроившемуся на лоджии с книгой Иванову (Евгений Миронов) в тапочках и каких-то смешных домашних панталонах, буквально кричащих: перед вами комедия, господа, расслабьтесь и не ждите ничего трагического. Далее — на дне рождения Саши в доме Лебедевых — начинается безудержное фарсовое веселье. В нем выражена вся пошлость нашего бытия, от Баскова до Асадова (его стихотворение в назидание имениннице читает неподражаемая Ольга Лапшина — Авдотья Назаровна), от постоянно работающего телевизора до застольного пения пышных, тяжело накрашенных дам, от жадно поглощаемой, как в последний раз, закуски до обильных возлияний. Все то, над чем смеялся и что ненавидел Антоша Чехонте и Человек без селезенки, — вот оно, никуда не ушло, живым-живехонько, выпивает, закусывает и составляет непобедимое большинство.

Кулябин разглядел в пьесе сериальную природу, близкую современному зрителю, — крутая ведь мелодрама: умирающая жена, молодая любовница, финансовый кризис, сюжет на все времена — и создал на сцене точный физиологический очерк нравов, где Иванов как будто даже и не герой. Он, по словам самого режиссера, «из соседнего подъезда, среднестатистический человек». Иванов хоть и приходит к Шурочке на день рождения не с мини-водопадом, как Бабакина (прекрасная Марианна Шульц), а с книгой, но сам плоть от плоти этой среды. Никакой он не интеллектуал и уж тем более не борец, а просто слабый и запутавшийся человек, в котором еще не окончательно умерла совесть. Евгению Миронову это играть трудно и непривычно, он герой по определению, поэтому его лучшие сцены — с партнершами. Они здесь солируют.

Сарра Хаматовой похожа на ребенка и легка как пушинка — вот-вот ее сдует ветер, что, конечно, и происходит. Помню яростных, требовательных в этой роли Инну Чурикову и Викторию Верберг — героиня Хаматовой другая, она действительно пять лет назад полюбила Иванова и полностью в нем растворилась. Она скорее недоумевает перед несправедливостью жизни, чем проклинает ее. И в ответ на страшные его слова — «ты скоро умрешь» — просто, по-матерински кладет ему на голову свою ладонь, прощаясь, и уходит. Тут и доктора-обличителя понять можно: в такую пациентку действительно трудно не влюбиться, и постановщик даже дарит им трогательную и невинную эротическую сцену.

Вихрь жизни врывается на сцену вместе с Сашей — Елизаветой Боярской. После спектакля становится понятно, почему режиссеру — при множестве сильных молодых актрис на московской сцене — понадобилась именно она. Не знаю, как работал Кулябин с артисткой, но такой Боярской мы еще не видели. Она настоящая дочка Зюзюшки в своем напоре и упрямстве, она же и так хорошо знакомый Чехову тип женщины (сам от него страдал многократно), смысл жизни которой — в спасении мужчины, неважно, хочет он при этом спасаться или нет. Она и перст указующий, и преданная тень. Она и полумертвого Иванова может расшевелить и вдохнуть в него хотя бы на миг надежду на новую жизнь — эта сцена сыграна актерами так виртуозно, так полно, как, должно быть, играли в Художественном театре в его лучшие времена. В финале она и под венец Иванова, кажется, уже почти увела — вот только смерть помешала. Совесть победила — сердце не выдержало.

И еще одно актерское соло нельзя не отметить: Игорь Гордин в роли Лебедева играет аккурат чеховское «жизнь — канитель… пустое, бесцветное прозябание, мираж… дни идут за днями, годы за годами, а ты все такая же скотина, как и был». Совести у него ничуть не меньше, чем у Иванова, но есть любовь к дочери и жалость к жене, поэтому на фоне изолгавшегося и безвольного героя Лебедев выглядит даже более живым.

Есть ли потери от такого обращения с пьесой? Наверное. Вопросы возникают и к невесть откуда взявшемуся в семье графу (Виктор Вержбицкий), и к знаменитым монологам героя, которые даже великий Евгений Миронов не может сделать понятными и хватающими за душу. Хотя опять же на физиологическом уровне жизнь его Иванова так невыносима и мучительна, что даже хочется, чтобы он поскорее застрелился. Режиссер ему и этого поступка не дарит — все здесь решают за него.

У каждого времени свой Иванов. В Театре наций нам блистательно показали героя слабого, вялого, неинтересного, живущего, в общем, по инерции. Такого нового маленького человека, которого уже и не жалко даже. И никакого предчувствия перемен. И никакой надежды на жизнь, похожую на «нежные, изящные цветы». Раба внутри победить решительно не удалось. Единственное, что остается в сухом остатке, — как и во времена Чехова — новый прекрасный театр.

Театр., 29 декабря 2016 года Ирина Алпатова В Театре наций вышел чеховский «Иванов» в постановке Тимофея Кулябина.

Вначале, справедливости ради, надо сказать о том, что премьера ранней пьесы Чехова состоялась в 1987 году именно на этой сцене, где игрались спектакли Театра Корша. Или вспомнить знаковые постановки «Иванова», которые не дали этой не вполне еще совершенной пьесе кануть в забвение: спектакли Олега Ефремова с Иннокентием Смоктуновским во МХАТе, Марка Захарова с Евгением Леоновым в Ленкоме, «Иванов и другие» Яновской в МТЮЗе. Не забыть фестиваль одной пьесы, а именно все того же «Иванова», который проходил в Театре наций несколько лет назад. И, конечно, напомнить о том, что именно эту пьесу собирался ставить в Театре наций знаменитый режиссер Люк Бонди, который умер, не успев приступить к работе.

Так что Тимофею Кулябину «Иванов» словно бы достался в наследство. Быть может, если бы Люк Бонди не ушел из жизни, Кулябин за эту пьесу не взялся. Но случилось так, что он сделал этот спектакль. И вот ведь что получилось: впечатление от нынешней постановки почти не уступает тому, что уже 16 лет не оставляет после легендарной «Чайки» Бонди. И это, кажется, тоже явление знаковое, в очередной раз подчеркивающее профессиональный уровень Тимофея Кулябина и его способность почувствовать самые острые приметы времени и воплотить их на сцене. Причем воплотить не с помощью режиссерских трюков, но через потрясающие актерские работы.

Этот чеховский текст не так замылен, затерт, растиражирован различными режиссерскими «интерпретациями», как «Три сестры» или «Вишневый сад». И Кулябину удалось сделать так, что он зазвучал со сцены, как в первый раз, с чистого листа. Притом, что остался оригинальным, разве что с некоторыми сокращениями и изменениями нескольких фраз и ситуаций (драматург проекта — Роман Должанский). «Синий чулок» заменен на «интеллектуалку», Сара умирает не от чахотки, а от рака, вместо финального выстрела — разрыв сердца — вот, пожалуй, и все. Впрочем, доктор Чехов был хорошим диагностом не только медицинских, но и душевных состояний. Умел вытащить из душевного раздрызга то главное, что не вылечить, как ни старайся. Ни тогда, ни сейчас, да, возможно, и никогда. В общем, то, что давно уже названо «тоской от жизни», когда нечем дышать, когда смертельно мучает совесть за непреднамеренное предательство близких, нежелание их любви, а выход только один — в никуда.

Уже не раз приходилось писать о том, что спектакли Тимофея Кулябина существуют в некой параллельной реальности, синтезированной из авторского оригинала (включая время и место) и реалий и ощущений сегодняшнего дня, нынешнего человека. Время «Иванова», пожалуй, наиболее сложносочиненное, по сравнению с другими спектаклями Кулябина. Да, конечно, режиссер словно бы ставит перед зрительным залом зеркало, в котором отражаемся мы с вами вместе с героями спектакля. Но, посмотрите, какая здесь широта охвата и глубина ухода — в другие эпохи, иные аллюзии. Мы словно бы спускаемся по временной лестнице все дальше и глубже. Первый акт — наши дни, в которых все так же мучаются и мечутся чеховские персонажи. Дачные именины Шурочки впитали в себя шукшинскую, звучную и яркую, комическую пестроту «чудиков». В третьем, «офисном» акте звучат абсолютно вампиловские трагедийные интонации. И наконец финальные приготовления к свадьбе на фоне задника из зеленого сукна снова ведут нас к Чехову (но времен «Татьяны Репиной»), а оттуда уже недалеко и до Достоевского с его «надрывами». И получается, что Чехов-драматург не просто проходит проверку сегодняшним днем, но и вплетается в контекст русской драматургии, литературы и театра.

Понятное дело, что здесь не никаких усадеб и поместий. Художник Олег Головко, верный соратник Тимофея Кулябина, выстраивает знаковый типовой мирок, который известен всем и каждому. Вот небольшая квартирка, с образком над входной дверью и банками солений на балконе, да еще и жестяная банка для окурков прикручена к балконным перилам. Плазменный экран транслирует канал «Культура», Сара — Чулпан Хаматова, готовит фаршированную рыбу. А вот длинный дачный стол, заставленный закусками и бутылками. Вот типичное, холодное и безликое офисное пространство с кабинетом Иванова — Евгения Миронова и курилкой. И финальная пустота ЗАГСа, его оборотная сторона, где только зеленый задник и несколько вычурных стульев. Каждый из нас непременно оказывался в свое время в этих помещениях и, быть может, в них разыгрывалось еще немало страстей и трагедий, который можно присовокупить к увиденной в Театре наций.

Тимофей Кулябин уже ставил Чехова, его нашумевшие «Три сестры», сыгранные на языке глухонемых, были признаны событием даже теми, кто в принципе отрицает современный режиссерский театр. Но, кажется, «Иванов» продолжает не эту чеховскую линию, а то, что было найдено в пушкинском «Онегине». По крайней мере, атмосфера одиночества, невписываемости в ритуалы времени, невозможности понимания и диалога явно идут оттуда. При этом Кулябин в «Иванове», сочинив, синтезировав время, схлестнув водевильность ситуаций и смертельную душевную муку, сделал ставку на актеров, на уникальный ансамбль, который сложился, несмотря на то, что звездная команда была собрана из разных мест.

Здесь одним из главных мотивов становится параллельное существование чеховских персонажей, порой просто в физическом смысле, потому что прикосновения, объятия и поцелуи даются с трудом, через силу, мучительное напряжение. Здесь жалобы и обвинения могут литься рекой, а слова любви и поддержки мучительны как для говорящего, так и для слушающего. При этом Тимофей Кулябин не идет на поводу так называемой нудной «чеховщины», но делает спектакль временами комический, смешной, кажущийся легким. Но во всех водевильных ситуациях притаилась жуть, постепенно выбирающаяся из своего укрытия и становящаяся главной, неизбежной, ведущей к печальному финалу.

Иванова играет Евгений Миронов — сдержанно, умно, психологически тонко, но при этом с хлесткими перепадами настроения: от буйной одинокой пляски на даче к очередному мучительному диалогу с самим с собой. А как он в сцене с несчастной умирающей Саррой — Хаматовой почти заносит руку для удара, набирает воздуха в легкие для крика и почти выдыхает: «Жидовка» — шепотом, уже сожалея о сказанном. А Сарра погладит его по голове и уйдет в свою смерть, шаркая тапочками по полу. И с каким напряжением обнимает он активную и деятельную Шурочку — Елизавету Боярскую, буквально заставляя, принуждая себя поверить в начало новой жизни, в спасение. Эта вера, конечно, окажется, ложной.

И вот что еще интересно. В этом спектакле Кулябина главные героев окажется двое. Лебедев Игоря Гордина — однокашник, почти двойник Иванова: по чувствам, образу мыслей. Но двойник смирившийся, растворившийся в этой жизни, нацепивший на лацкан пиджака значок с триколором. Как он сует разорившемуся Иванову деньги — в счет долга — и сам отводит глаза, понимая, что не то, не то… Но этот Лебедев нашел вечное и универсальное лекарство от всех бытовых ужасов: бутылка или рюмка почти всегда при нем. Он и водку-то пьет не залпом, выдохнув и закусив, а маленькими глоточками, впитывая в себя эти спасительные капли, с помощью которых можно забыться хотя бы на время и продолжать жить со своей Зюзюшкой — Натальей Павленковой, увешанной фальшивыми жемчугами размером с голубиное яйцо, слушать радио «Дача» и подпевать подвыпившим гостям.

Ах, эти колоритные гости! Завидная, хотя и изрядно увядшая невеста Бабакина — Марианна Шульц, вся в люрексе и каких-то бабских цацках, цепкая, почти буквально прицепившаяся к потенциальному жениху графского звания, Шабельскому — Виктору Вержбицкому. Есть еще и Авдотья Назаровна в блестящем исполнении Ольги Лапшиной: «леопардовое» платье, «чувствительные» стихи про женскую честь, в общем, смех и ужас в одном обличье. Под стать им и Боркин — Александр Новин, хамоватый «великий комбинатор» наших дней. Имея рядом подобное окружение, человеку мыслящему и чувствующему неизбежно придется сделать выбор: принять все это или застрелиться.

И как страшно становится, когда Лебедев — Гордин, убеждая скорее самого себя в том, что в жизни все просто, кричит: «Вот потолок — белый», тыча пальцем в этот самый потолок, меж тем как над головами всех сгустились черные тканевые «тучи». Как трудно жить тем, кто не принимает этой обывательской простоты, как стыдно, до смерти…

Финальная сцена в ЗАГСе, с одетой в роскошное белое платье Шурой — Боярской, заполошными и шумными гостями, превращается в хмельную, смешную и жуткую финальную фантасмагорию. Здесь есть и крики, и рыдания, и последние попытки исповедаться, нет только одного — желания жить. В этом спектакле Иванову — Евгению Миронову нет нужды стрелять себе в сердце, оно и так разорвется, исчерпав последние ресурсы терпения, боли, непонимания, стыда. Сидя на стуле, он просто выронит из руки бокал, который ударится об пол со звуком, похожим на выстрел. Вот, собственно, и все. Пропала жизнь.

Петербургский театральный журнал, 26 декабря 2016 года «Иванов». А. П. Чехов. Театр Наций. Режиссер Тимофей Кулябин, художник Олег Головко. Наталия Каминская

«Люди больше едят, пьют, волочатся, говорят глупости. И вот надо, чтобы это было видно на сцене. Надо создать такую пьесу, где бы люди приходили, уходили, обедали, разговаривали о погоде, играли в винт… но не потому, что так нужно автору, а потому, что так происходит в действительной жизни…», — писал автор пьесы «Иванов». Спектакль Театра Наций сделан так, как будто это не просто события действительной жизни, но еще и происходят они в наши с вами времена.

На дне рождения Саши Лебедевой царит то самое выморочное веселье, которое знакомо каждому россиянину. Эта сцена выстроена в мельчайших подробностях, здесь важно все — от сервировки стола, картинок на обитой деревянной рейкой дачной стене и платьев дам до выражений лиц гостей и хозяев. Однако художник Олег Головко создает декорацию, которую хочется назвать гиперреалистической. Кухня и прихожая в квартире Иванова, его офисный кабинет и курительная комната, дача Лебедевых, зал бракосочетаний — все места действия выполнены настолько подробно и так «всамделишно» детализированы, что в какой-то момент перестают быть обстановкой «как в жизни» и становятся сюрреалистической средой. Режиссер Тимофей Кулябин скрупулезно работает с артистами, тщательно разбирает чеховский текст (кто-то уже назвал этот его метод «новым психологическим театром»), организует тонкую ансамблевую игру, а в результате сам воздух действия, сами рождающиеся в нем ощущения и смыслы ломают рамки «здесь и сейчас» и устремляются в бесконечность. Это такая химия, такой сильно концентрированный раствор — вроде должен быть соленым, или сладким, или кислым, в зависимости от ингредиента, но вкус на выходе получается иным, далеко уводящим от реальных составляющих. И вот жизнь чеховского Иванова, несмотря на современные мебель и интерьеры, платья и брюки, походки и интонации, происходит и здесь и везде, и сейчас и всегда.

В ранней пьесе Чехова «Иванов», уже ломавшей прежние драматургические каноны, есть еще много вполне канонического. В частности, вся честная компания, собирающаяся у Лебедевых, выписана абсолютно в традиции пьес ХIX века — перед нами колоритные типажи с говорящими фамилиями. Кулябин остро чувствует эту почти водевильную стихию, но как легко и органично он находит ей сегодняшнее обличье! Вот, к примеру, Авдотья — Ольга Лапшина, тетка, каких встретишь в любой случайной компании: формы, не вмещающиеся в узкое платье, непрошибаемый апломб, задушевные интонации пионервожатой. Или вот двое практически безмолвных гостей Дудкиных (Ирина Гордина, Андрей Андреев) — эти благопристойные супруги в режиме нон-стоп поедают угощение и кивают при этом головами, подобно китайским болванчикам. Или — совершенно водевильная Бабакина — Марианна Шульц, вульгарная и нелепая. Впрочем, и скряга Зинаида Саввишна Лебедева — Наталья Павленкова здесь вполне вульгарна, одета в пестрое платье, обута же в рыночные пластиковые шлепанцы, а выражение лица совершенно коровье. Все это сборище едва ли не карикатур на наших простых соотечественников — ход, вообще-то, опасный. Если бы не талант и тонкий вкус режиссера и художника, мы бы получили сто пятьдесят восьмую вариацию не сходящих с экранов и сцен пошлейших теток и дядек, призванных устроить родному и неприхотливому населению «культурный отдых». Но в спектакле Театра Наций сцены у Лебедевых, аккумулирующие и визуальную, и акустическую пошлость наших дней, постепенно открывают бездну, откуда наплывает настоящий экзистенциальный ад. Прито бездна начинает открываться даже не с приходом сюда Николая Иванова, который бежит в гости от постылой семьи, имея призрачную надежду хоть как-то развеяться. Ад вползает с появлением хозяина дома, Лебедева, каким его играет Игорь Гордин. Большой и сильный человек пьян и расхристан, всех хочет приветить, накормить-напоить, жестикулирует широко, говорит громко, но глаза выдают застарелую тоску и унылую привычку жить. Следом появляется его обожаемая дочь Саша — Елизавета Боярская. И с ней, одетой в безвкусное платье и даже пытающейся веселиться в общем пошлом духе, добавится еще одна порция тихого ужаса. Саша-Боярская красива. В компании персонажей дома Лебедевых вполне адаптирована. Но молодая кровь и чувство к Иванову установили между ней и окружающим мирком заметную дистанцию. Возможно, эта ничтожная малость только и выделяет ее из остальных, возможно, ничего значительного в ней на самом деле и нет. Но, кажется, что есть — она погружена в любовь и жаждет созидательных перемен. Тем временем мы уже видели объект ее надежд, и перспектива очевидна.

Отчего ощущение экзистенциальной бездны накатывает все же во второй картине, а не в первой? Ведь Иванов, каким играет его Евгений Миронов, с самого начала откровенно несчастлив и даже не вполне здоров. Его затравленный взгляд на жену, его постоянные побеги на балкон — покурить, глотнуть воздуха, уединиться — уже сигнализируют о депрессивном состоянии. Да и в самом доме зависла какая-то серая хмарь. Расселся за столом укутанный в халат дядя Шабельский — Виктор Вержбицкий, шумит и донимает Миша Боркин — Александр Новин, и некуда от них спрятаться. Уже звучат слова о долгах, в которых увяз Иванов. Уже Сарра — Чулпан Хаматова… неслышной тенью передвигается она по кухне, что-то стряпает, накрывает на стол, хрупкая, бледная, с покрытой головой. Тут не туберкулез — явная онкология, и с этим они живут не первый день! Физически ощущаешь, как вещи, мебель, посуда, собранные когда-то для комфортной и счастливой жизни, стали сейчас для нее и Иванова лишь предметами докучливых ритуалов, механических действий, не очень-то и сигнализирующих о своей нужности. Поразительно, как сами вещи в этом спектакле играют не слабее людей, как создают среду, которая не сама «заела» героя, а ее заела рутина, серая, депрессивная безысходность. Убийственное чеховское «надо жить» сквозит в каждом движении Сарры и Иванова. Вот он собирается удрать на вечеринку к Лебедевым — поступок некрасивый, герою стыдно. И, оставшись один, он танцует уродливый, какой-то ортопедический танец, будто последняя отчаянная эмоция не может вырваться из скованного тела.

Но отчего все же ад наползает в момент дня рождения? Не от того ли, что пусть хилая, но хоть какая-то надежда на изменение хода вещей еще маячит впереди? А на даче у Лебедевых она исчезает бесследно. Пришел, принес в подарок умную книгу с какими-то репродукциями, обменялись с Сашей прикосновениями, взглянули друг другу в глаза. И —все! Миронов сдержанно и мощно играет настоящую депрессию, острый душевный недуг, с которым уже не осталось сил бороться. Вынырнул — и тут же на дно. Еще раз вынырнул — и снова вниз. Вот оживился взгляд, окрепли голос и походка. Но миг — и опять тихая, какая-то заглушенная речь. Обмякают плечи, спина. Возникают стоп-кадры, от которых и на зал наползает тяжелая, серая, пугающая хандра. Вот гости убежали за кулисы танцевать, один Иванов остался сидеть за пустым столом, и эта обмякшая его спина в луче света навевает пугающее отчаяние.

С Лебедевым-Гординым Иванов-Миронов составляют сильный дуэт, тема которого — тяжесть и никчемность отдельно взятой жизни. Одна из ведущих, между прочим, у «оптимиста» Чехова тем! Два университетских товарища, из которых одинаково не вышли Шопенгауэры, здесь, в сущности, самые интересные люди, и каждый безнадежен по-своему. Лебедев в спектакле Кулябина, вопреки отечественной традиции решения этого образа, ничуть не проще, не примитивнее Иванова. Он лишь выбрал исконный российский путь адаптации к мерзостям жизни: пьет горькую и этим до поры до времени спасается. А Иванов никакого лекарства найти не может, оттого обречен страдать не только душевно, но и физически. В спектакле есть поразительно точные и страшные сцены, когда обыденная жизнь оказывается настолько некрасивой и даже противной, что недалеко уже до рвотного рефлекса. Надо видеть лицо Иванова, когда он смотрит на почти бестелесную, обритую наголо Сарру! Остатки жалости и стыда сменяются у него выражением брезгливости. И это ужасно ему самому. И это жесткая правда, от которой честный человек либо умирает, либо кончает с собой.

Кулябин выбирает первый вариант чеховской пьесы. Выстраивая на сцене сложнейшую и тончайшую партитуру экзистенциальной бессмыслицы существования, тщеты человеческих усилий, он, и это подозреваешь с самых первых сцен, не видит Иванова человеком, способным пустить себе пулю в лоб. Ну, не всякий индивидуум способен победить вязкую рутину, тем более, не всякий может добровольно оборвать этот мучительный процесс борьбы. Правда, пистолет присутствует, и, отправляясь на собственную свадьбу, герой берет его с собой. Но жизнь и душевная болезнь добьют его и без пистолета. Когда герой поминутно выбегает из собственного офиса в курилку и, вероятно, в сотый раз за день затягивается сигаретой; когда из последних сил отбивается от прямого, как палка, и тоже несчастного доктора Львова (Дмитрий Сердюк); когда вся свадебная компания, включая Сашу, вступает в отчаянную свару, — в эти мгновения он все дальше и дальше уходит от самой жизненной материи. И вот вся несостоявшаяся свадьба отправляется доругиваться за кулисы, а Иванов тихо оползает в кресле. Теперь уже навсегда.

Вспомню все же, что пьеса Чехова «Иванов» в 1889 году впервые была сыграна на сцене Театра Корша, который ныне и есть Театр Наций. Это затем, чтобы освежить в памяти, как в 2008 году в этом театре в честь юбилея пьесы был проведен сезон «Иванова» и игрались самые разные интерпретации чеховского сочинения. В том числе спектакль венгерского Театра им. Й. Катоны в постановке режиссера Тамаша Ашера. Это, в свою очередь, для того, чтобы вспомнить, как отличный венгерский актер Эрне Фекете сыграл в заглавной роли человека, одержимого настоящей депрессией, то есть не просто хандрой социального толка, но подлинной болезнью. Нам, привыкшим к теме «среда заела» и в этой связи к непременно острым социальным аллюзиям, такое решение показалось тогда весьма необычным. Однако в спектакле Ашера все же заедала и среда. В частности, сценография Желта Кхелла воспроизводила серую, унифицированную обстановку социалистических 60-х годов и таким образом намекала на несвободу, убожество, однотонность жизни. Сегодня же Кулябин и Головко, максимально точно воспроизводя на сцене современную вещественную среду, вовсе не нагружают ее депрессивным воздействием на человека. Напротив, как уже было сказано, сами вещи, еще вчера согретые теплом человеческого участия, становятся рядом с надорванными повседневностью людьми такими же бессмысленными и неприкаянными. А эта мысль куда страшнее и по сути своей глубже. Дело, оказывается, не в стенах и стульях, но в нас самих, болтающихся в безвоздушном пространстве и не имеющих опор. «Иванов» Театра Наций помещен в среду, аутентичную нашей с вами нынешней обстановке жизни. Но это только лишь для того, чтобы веранды-зонтики или какие иные, более близкие по времени аксессуары не отвлекали нас от того, что происходит с человеком. Так — ближе. Так — будто прямо сейчас. А на самом-то деле так случалось с индивидуумом и в мезонинах и может случиться в неведомых пространствах, которые будут после нас.

Дарья Макухина

В «Иванове» Тимофей Кулябин показал всю мощь и невычерпанность традиций того театра, который принято называть русским психологическим, и, что, на мой взгляд, еще более важно, — невычерпанность театра актерского.

В отличие от предыдущих самых известных работ Кулябина, где сценография Олега Головко несла самостоятельный смысл, здесь, за исключением последнего акта, декорации представляют собой просто набор локаций: квартира Иванова, его рабочий кабинет и веранда Лебедевых. Эти три места действия воспроизведены детально. Например, в квартире Иванова зритель видит прихожую с иконой над дверью, кухню с холодильником в магнитиках, комнату Иванова в глубине сцены и небольшую лоджию с цветочными корзинами и румяными маринованными помидорами, притаившимися в углу.

Движение спектакля начинается с суеты Сарры (Чулпан Хаматова) на кухне, суеты достоверной, подлинной, реалистичной: и огурчики в салат накрошила, и горячее в духовке вилочкой проколола, и бокалы расставила. В этих самых обычных действиях узнаешь собственные приготовления к тихому семейному ужину. В таких же мелочах отражены и конфликтные, сложные отношения между Ивановым и Саррой: вот она переминается с ноги на ногу, не решаясь войти в комнату мужа, а вот он судорожно, будто украдкой, собирается в гости к Лебедевым.

Так и течет «Иванов» Кулябина: от одной прекрасной тихой сцены к другой не менее тихой и прекрасной сцене. Парадоксально, но эту тишину не нарушают ни выяснения отношений между героями, ни даже шутки, которых в спектакле множество. Если бы не режиссерское чутье, то «Иванов» мог бы превратиться из драмы в комедию (конечно же, самые смешные эпизоды происходят во втором акте, когда Бабакина — Марианна Шульц дарит Саше — Елизавете Боярской небольшой каменный фонтан, и его торжественный вынос очень напоминает вынос коня в «Служебном романе» Рязанова). Но и такие сцены не нарушают общую тишину спектакля, главное в котором — обыденность такой бытовой пошлости.

Такими же обыденными, незамысловатыми кажутся и страдания героев. Сарра банально и, опять же, тихо страдает по своему мужу. Ни одного слова на повышенных тонах, даже в ссоре с Ивановым она сохраняет какую-то невероятную тишину. Только один интонационный штрих: если на протяжении всего спектакля Чулпан Хаматова говорит с легким придыханием, то, узнав о своей скорой смерти, «когда?» она спрашивает чистым, ясным голосом.

Евгений Миронов, наоборот, строит образ Иванова очень рельефно: он срывается на крик, выясняя отношения с самим собой в пустом кабинете, подтягивается на балке, принимая любовь Саши, танцует, собираясь присоединиться к общему веселью. Но и это выглядит естественно: ну кто не кричит на знакомых, кто не танцует? Нет ни намека на трагичность. Чужие драмы так банальны, и драма Иванова — тоже банальна. Жену разлюбил, от работы устал, да и о самоубийстве многие хоть раз в жизни, да думали — обычная история.

Обычность подчеркивает финал, взятый режиссером из первой редакции пьесы, где Иванов умирает от сердечного приступа. Приехав на собственную свадьбу, Иванов возится с пистолетом, потом Саша взывает его к новой, прекрасной жизни, «реанимация» проходит успешно, и главный герой выпивает шампанского по этому поводу. Но тут вмешивается кристально честный Львов (Дмитрий Сердюк), называет жениха подлецом, после чего стремительно убегает со сцены. Остальные с шумом и топотом кидаются за ним, оставляя Иванова одного. Напрашивается простейший вывод: Иванов не выдержал того, что его назвали подлецом. Но, мне кажется, это не так. На протяжении всего спектакля Иванов рефлексирует на тему собственной несостоятельности, поэтому вряд ли его могли доконать слова Львова. Все проще и сложнее одновременно: он просто умер, слабое сердце не выдержало шампанского. Снова: банально, обыденно и тихо.

Пять раз спектакль, поставленный в традициях русского психологического театра, разрывается фирменными приемами Тимофея Кулябина.

В сцене смерти Иванова (в условных декорациях загса: стена, кресла, зеркало, светильники), на последних мгновениях спектакля, Тимофей Кулябин как бы оставляет свою «европейскую» подпись.

На фоне ядовито-зеленой стены, напоминающей скорее хромакей, нежели настоящий загс, спиной к зрителям в кресле сидит Иванов — один такт. Из разжимающейся мертвой руки выпадает бокал — второй такт. Опускается черное полотнище, оставляя Иванова словно в дверном проеме, — третий такт. Занавес — четвертый такт.

Жесткий контраст двух мизансцен: громкой, уносящейся за кулисы пестрой толпы и тихой, почти неподвижной смерти Иванова.

Аналогичный контраст возникает в спектакле и до этого. В сцене дня рождения гости через дверь уходят в сад пускать фейерверки. Дверь открывается — резко возрастает громкость песни Натали «О боже, какой мужчина». Дверь закрывается — песня затихает. Как и в финале, Иванов один сидит спиной к зрителям. Динамика вульгарного торжества сменяется статикой зафиксированной неподвижности главного героя. Когда Саша возвращается на веранду, ненадолго открыв дверь, музыка прорывается снова, создавая потрясающий эффект проникновения одного театрального измерения в другое. В следующем действии Сарра, узнав от Иванова о своей скорой смерти, уходит за стеклянную матовую дверь. Свет затухает и в полутьме виднеется только бледный, размытый силуэт Чулпан Хаматовой. Снова: динамика выяснения отношений сменяется статикой светового пятна в полутьме сцены.

Так же, как эти эпизоды, режут действие и три смены декораций. Кулябин использует, немного модифицируя, прием, уже знакомый по «#сонетамшекспира» и «KILL»: на сцену выходят рабочие, собирают реквизит и одна декорация уезжает вглубь, а на смену ей выезжает следующая.

Но, кажется, впервые в режиссуре Кулябина актеры «переигрывают» и сценографию, и световое, и музыкальное оформление: «Иванов» строится на сильнейших актерских работах Евгения Миронова и Чулпан Хаматовой…

газета.ru, 1 января 2017 года Кристина Матвиенко Чулпан Хаматова, Евгений Миронов, Лиза Боярская в «Иванове» Тимофея Кулябина в Театре Наций

Автор нашумевшего «Тангейзера» Тимофей Кулябин после чеховских «Трех сестер» поставил «Иванова» в Театре Наций — то есть на сцене, где эта пьеса была сыграна впервые. Главные роли исполнили Евгений Миронов, Чулпан Хаматова, Лиза Боярская.

«Иванов» Тимофея Кулябина по ранней пьесе Чехова (впервые она была сыграна в 1887 году именно в этом здании — в тогдашнем Театре Корша — и разделила театралов на два лагеря, за и против драматурга) вышел под занавес 2016 года и был ожидаемым событием. И потому, что у режиссера, несмотря на молодость, есть имя, и потому, что в спектакле занята «звездная» команда во главе с худруком театра Евгением Мироновым и актрисой Чулпан Хаматовой. Кредит доверия и интереса к Кулябину так высок еще и после успеха его «Трех сестер», выпущенных в новосибирском «Красном факеле» и попавших на многие престижные фестивали.

Ставя классический текст, режиссер Кулябин занимается актуализацией — как правило, очищая «уставшее» тело пьесы через перенесение ее обстоятельств в принципиально иную среду и обнаруживая реальное течение событий.

Проблемный зазор, обнаруживающийся в самой ткани кулябинского «Иванова», располагается именно между методом и стилизацией, между «реализмом» и попыткой подлинности.

На сцене — выгородка, поделенная на две части: застекленный балкон среднестатистической городской семьи и кухню, посередине — прихожая. Художник Олег Головко, много работавший с Кулябиным, сделал это пространство обжитым; задаче воспроизводить натуральную жизнь подчинен и режим существования актеров: Иванова (Евгений Миронов) и его дяди Шабельского (Виктор Вержбицкий), переругивающихся на балконе, чтоб не слышала жена Сарра, самой Сарры (Чулпан Хаматова), из последних хрупких сил хлопочущей на кухне и поправляющейя шапочку на облысевшей от химиотерапии голове. Текст пьесы разведен по локациям: часть эпизодов в одном крыле, часть в другом, зоны тишины поддержаны физическими действиями, распыленными в одновременном течении времени спектакля. Работа драматурга, по образцу немецкого театра выполненная Романом Должанским, убедительна именно что отсутствием насилия к пьесе: вместо способного взбодрить любую меланхолию монтажа здесь — длящееся и длящееся время, принципиальное для убийственного состояния, в котором находится главный герой пьесы.

Длинная сцена в квартире Иванова, откуда он в горячечной спешке бежит, оставляя больную (по пьесе — чахоткой, здесь — раком) жену наедине с молодым врачом, сменяется (в буквальном смысле — выходят монтировщики и разбирают декорацию) трэшем в загородном доме Лебедевых. Вечно пьяного и очень интересного отца семейства играет приглашенный из МТЮЗа Игорь Гордин, его жлобскую жену Зинаиду — Наталья Павленкова из Электротеатра «Станиславский», их красавицу-дочь Сашу — актриса петербургского МДТ Елизавета Боярская (для нее это вторая в Москве роль после «Леди Макбет нашего уезда» Камы Гинкаса в МТЮЗе).

На «даче» Лебедевых все под дерево, камин, шашлык, выпивка, гости в тапочках, поп-хит «Хочу от тебя сына» и блистательная Ольга Лапшина в эпизодической роли хабалки, поздравляющей именинницу Сашу стихами про поруганную девичью честь.

Сплетничают про Иванова и его жену, произносят сакраментальное и веселят зал, словно подтверждая тот факт, что Чехов — комедиограф.

Снижая меланхолию до пародии, режиссер сохраняет общий тревожный фон — и онемение пришедшего сюда Иванова фиксирует мизансценической точкой, когда он в одиночестве, спиной к залу, сидит за столом, а за дверями полыхают фейерверки и тупой чужой праздник.

Во втором акте, после смерти измученной болезнью, подозрениями и (в том числе антисемитскими) оскорблениями Сарры, на авансцене появляются инсталлированный офис Иванова, курилка и предбанник ЗАГСа: там в затяжном финале главный герой — так и не став мужем Саши, но став виновником последнего скандала этой пьесы, — окончательно устанет жить. Глухие черные ширмы одна за другой закроют выгородку, оставив в проеме сидящего в кресле героя Миронова с безвольно висящей рукой.

Методом Кулябина в этом спектакле является не осовременивание через интерпретацию героев и их мотивов (мол, Иванов из среднего бизнеса, а Лебедевы — мелкотравчатые нувориши), но само перенесение обстоятельств пьесы 120-летней давности в настоящие место и время.

С такого рода актуализацией текста много работал немец Томас Остермайер — с детальным «застекольем» мещанского быта его «Родни» (мюнхенский «Каммершпиле», 2002) рифмуется обстановка «Иванова» и ситуация безвременья, внутри которой, как рыбы в аквариуме, существуют герои спектакля.

Весь фокус тут — в точности воспроизведения и дистанции, которая у Кулябина выражена в пародии на современное мещанство и во внезапных остановках, когда время словно останавливается совсем и мы оказываемся лицом к лицу с вечностью или смертью.

Но само реальное время, протяженностью которого всерьез озабочен режиссер, здесь то и дело подрывается театральностью: как нечаянная и в то же время привычная характерность разъедает подлинность «скучной» человеческой жизни. Борьба с «театром» на территории театра была принципиальной для Чехова, важна она и для Тимофея Кулябина, жаждущего выйти из-под власти фейка. В премьерном «Иванове» реальность пока мерцает — было бы чудо, если б спектакль обрел ее, а не накачанный мускул хорошо разработанной театральной игры.

РГ, 26 декабря 2016 года Алена Карась В бывшем Театре Корша вновь сыграли чеховского "Иванова"

Среди сегодняшних посвященных театралов, ровесников Евгения Миронова, немного тех, кто помнит на сцене бывшего Театра Корша, превратившегося в советские годы в филиал МХАТ, спектакль "Тамада" Камы Гинкаса по пьесе Александра Галина. Там тоже царила мещанская свадьба под песни советских композиторов. Примерно тогда же на сцене "Современника" шли "Провинциальные анекдоты" Александра Вампилова, а на Основной сцене МХАТа - "Старый новый год" Рощина.

Тимофей Кулябин, поставивший "Иванова" в Театре Наций, сдвигает чеховскую пьесу в атмосферу почти вампиловскую. Читая великолепно сделанный буклет, мы узнаем, что "Иванов" был впервые поставлен именно здесь, в бывшем Театре Корша, что эта ранняя пьеса Чехова была востребована далеко не во все времена, но в годы безвременья (как это было в 70-80-е годы) или, напротив, в середине 50-х годов ХХ века, когда вместе с Ивановым советская интеллигенция рефлексировала о причинах недавнего прошлого.

Иванова - этого очередного русского Гамлета - в спектакле Кулябина играет Евгений Миронов, дважды сыгравший меланхоличного датского принца. А его предшественником, сыгравшим Иванова и Гамлета, был Иннокентий Смоктуновский, чей Иванов в постановке Ефремова был одним из ярких образов опустошенного человека.

Иванов Миронова появляется на балконе своей симпатичной квартирки уже "стертым" человеком, точно страшный механизм энтропии произвел в нем необратимые действия. Но ни одним актерским жестом он не усиливает это обстоятельство. Оно проступает медленно и неочевидно, как бледность на щеках его больной раком жены. Разрушительная работа отчаянья осуществляется невидимо. Точно нейтронная бомба, взорвавшись, оставила не только дома и предметы, но и оболочки людей. В знаменитой сцене скандала, когда Иванов орет своей жене "жидовка", Миронов тихо, как в рапиде, говорит: "Я сейчас скажу страшное..." И говорит его так, точно все уже давно было сказано, а здесь, в этой офисной курилке, остались только оболочки слов.

В этом спектакле Иванов - не предшественник вампиловского Зилова, но напротив - его завершение. У него нет даже мечты об "утиной охоте", и встреча с Сашей - не отчаянная надежда на возрождение, а только реакция на вдруг ожившую плоть.

Вообще о Вампилове, его "Провинциальных анекдотах" и "Утиной охоте" вспоминается на спектакле часто. Режиссер сконструировал отупляющий быт маленького провинциального городка, куда Иванов вернулся лет 25 назад, чтобы преобразить его. Он что-то явно успел, прежде чем жизнь внезапно кончилась. По крайней мере, кухня его собственной квартиры вполне согласуется с европейским стандартом. Помимо кухни здесь еще застекленная лоджия, куда мироновский Иванов выходит покурить, чтобы не отравлять больную раком, лысую после химиотерапии жену, сыгранную Чулпан Хаматовой.

Иванов продолжает работать, ходить в офис, где его кабинет соединен с отлично оборудованной современной курилкой. А до того мы попадем вместе с Ивановым и Шабельским (Владимир Калисанов) на дачу к Павлу Кириллычу Лебедеву, сыгранному Игорем Гординым, милому провинциальному богачу с мещанскими замашками и дочерью Сашей, которую Елизавета Боярская превращает из сумасбродной барышни-дурочки в амбициозную и властную женщину. Там, на тесной деревенской даче средней руки с электрическим камином и громкой попсой, среди страшных в своей обыденности вурдалаков (нацик-качок Боркин Александра Норкина, накаченная ботексом Бабакина Марианны Шульц, бой-баба Авдотья Назаровна Ольги Лапшиной), почти невидимый среди пошлого гулянья, Иванов-Миронов вдруг взорвется диким одиноким танцем отчаянья и тут же угаснет в объятиях властной девицы.

Заставляя нас поверить в бытовую основательность стиля, Кулябин осуществляет между тем совсем иной, исполненный скрытого символизма отстраняющий жест. Вместе с художником Олегом Головко он создает точные бытовые пространства на театральных фурах и в моменты переходов от одного акта к другому настаивает на длинных и пугающих своей технической откровенностью "оперных" перестановках. Только вместо увертюр в этих местах звучит тишина, а казавшаяся такой реалистической картинка демонтируется на наших глазах до полного небытия.

Сквозь эти "зазоры", складки сценического текста просачивается в его кажущуюся натуралистичность адова жуть. Финал пьесы происходит в местном ЗАГСе с пугающе высоким зеркалом на зеленой стене, куда инфернальный человек в черных очках (доктор Львов - Дмитрий Сердюк) тихо проносит надувную серую сову - символ отчаянья и смерти, охвативших семью Иванова. Пистолет, принесенный ради самоубийства, так и не будет пущен в ход. Иванов просто умрет от инсульта в кресле, спиной к залу, и из упавшей руки выпадет стакан. Зрители-киноманы легко узнают в этой фигуре финал "Крестного отца", но музыка не зазвучит, а только в полной черноте внезапно исчезнувшего пространства гулко заохает сова, та самая, надувная.

Lenta.Ru, 11 января 2017 года Анна Гордеева Евгений Миронов сыграл самого несчастного из чеховских героев

Режиссер Тимофей Кулябин, прославившийся после постановки «Тангейзера» в Новосибирской опере, выпустил в московском Театре Наций чеховского «Иванова», перенеся действие пьесы в наши дни. Роль главного героя досталась Евгению Миронову, роль жены героя — Чулпан Хаматовой, а влюбленной в героя девицей стала Елизавета Боярская.

Не имение, предписанное ремаркой Антона Павловича, а обычная квартира. У нее как будто срезана выходящая на улицу стена — и мы видим кухню, кусок коридора, балкон. На кухне возится Анна Петровна Иванова (Чулпан Хаматова) — хрупкая женщина, которая почему-то не снимает шапку в помещении. В пьесе Чехова героиня страдала туберкулезом (и в верных букве автора театрах актрисы старательно кашляют), но кто в наши дни умирает от туберкулеза, кроме несчастных бомжей и заключенных? И режиссер Тимофей Кулябин (вместе с работавшим над чеховским текстом Романом Должанским) меняет диагноз героини. Когда шапка на минуту снимается, под ней обнаруживается совершенно лысая голова, знак химиотерапии. И все разговоры лечащего женщину врача с ее мужем, Николаем Алексеевичем Ивановым, о том, что Анну надо срочно везти за границу, обретают понятный в нашем веке смысл. Разумеется, читая чеховскую пьесу или смотря «канонический» спектакль, мы держим в уме, что сто тридцать лет назад ситуация с медициной была иной, — но Кулябину и Театру Наций нужно не «понимание», а мгновенное наше включение, наше сочувствие. И чеховский «Иванов» режиссером транспонирован для сегодняшнего дня — ну, как в музыке партия, написанная для сопрано, перекладывается для меццо, например.

Но даже в такой аранжировке мелодия Чехова сохраняется в неприкосновенности. «Иванов» (с ударением, как предписано автором, на второй слог) все так же остается историей о 35-летнем человеке, который уже надорвался в жизни, исчерпал свой эмоциональный запас. Вот этот самый Николай Алексеевич Иванов (Евгений Миронов) у Чехова — «непременный член по крестьянским делам присутствия», а в сегодняшнем спектакле — вероятно, не слишком удачливый бизнесмен. Когда-то, не так уж давно, он хотел поменять жизнь в своем провинциальном городке, когда-то (пять лет назад) женился на еврейской девушке Сарре вопреки желанию ее родителей (те были шокированы сменой веры, превращением Сарры в Анну, и отреклись от нее, но для двух любивших друг друга людей это было неважно). Теперь он весь в долгах, любовь к жене куда-то ушла, дома находиться тошно, а у кредитора есть юная и по уши влюбленная в усталого героя дочь. И Иванов мучительно думает о том, как выпросить отсрочку по уплате процентов, сбегает вечером из дома, чтобы лишний час не проводить со смертельно больной женой, сам чувствует себя сволочью и раздражается, раздражается, раздражается. В этой истории Кулябин и театр не меняют ни-че-го. И публика смотрит именно Чехова — не музеефицированного, но живого и отчаянного.

И очень знакомого. Как провинциальный ЗАГС, где теперь происходит последняя сцена пьесы — с идиотическим этим Мендельсоном, зычными поздравлениями, убранством, от которого стошнит любого человека, мало-мальски имеющего вкус. Как день рождения на даче у Лебедевых (да, тоже не имение), с дамочками в самом соку (формат «владелица трех торговых точек»), с непременными советскими песнями. Пошлость, задавливающая Иванова, прорисована в точнейших деталях — и Евгений Миронов виртуозно проходит со своим героем все стадии безнадежности и отчаяния. И даже внезапно обнаружившаяся влюбленная девица не дает Иванову вздохнуть.

Это у Чехова была восторженная девочка, что хотела спасти лично придуманного романтического героя. (А Иванов ведь отлично подходит на роль такого героя в пошлом окружении — умен, обаятелен, несчастен.) В сегодняшнем спектакле у Иванова шанса нет: девица с такой энергией вручает себя герою, что бедолаге не позавидуешь. Елизавета Боярская в «Иванове» сыграла одну из лучших своих ролей — от девочки-девочки, которой Иванов мимоходом дает по попе (и тут никакого домогательства, упаси бог, он вообще сначала воспринимает ее как ребенка, не заметив, что дитя-то выросло) — через романтическую девушку — к властной женщине, которая готова своего избранника «построить» и контролировать каждый его шаг, ровно как ее вульгарная мамаша контролирует своего мужа. И вся эта трансформация происходит фактически в один вечер.

При этом работа Боярской вписана в поразительный актерский ансамбль. Само собой, публика не отрывает глаз от Миронова, от его героя, то дергающегося, то замирающего в ступоре, то так мечтающего о любви (передышке в серости жизни), что его становится по-настоящему жалко, то так кричащего несчастной жене «жидовка!», что от омерзения вжимаешься в кресло. Конечно же, не забыть Чулпан Хаматову, что каждым жестом обозначает и совершенную истонченность своей больной героини, какую-то невероятную прозрачность ее, и ту силу, то тягостное упорство, с которым она хочет удержать мужа дома, вызывая у него лишь злобу. Виктор Вержбицкий дорисовывает своего Шабельского (пожилого дядю героя) саркастическими и болезненными «достоевскими» красками, Дмитрий Сердюк в роли молодого врача, влюбленного в Анну-Сарру, безупречно точен в приметах и возраста, и чувства, и профессии. И это не бенефисы знаменитых или пока еще незнаменитых актеров — это общая, единая работа. Полный очерк характеров и обстоятельств, приводящих к тому, что метавшийся по жизни и думавший о самоубийстве человек просто умирает в кресле — никакого пистолета не понадобилось.

«Иванова» Чехов написал сто тридцать лет назад специально для театра Корша, здание которого теперь принадлежит Театру Наций. Сегодняшний театр взял первый вариант финала — с «естественной» смертью героя, в то время как чаще играют второй вариант, с самоубийством. Этот первый финал — во всех смыслах менее громкий, чем тот, где звучит пистолетный выстрел, — видимо, показался Кулябину и его команде более точным для наших дней. Многие ли мужчины нынче пускают себе пулю в лоб? А ранние инфаркты — смотрите статистику.

Культура, 17 марта 2017 года Елена Федоренко «Иванов», Антон Чехов. Театр Наций

130 лет назад в театре антрепренера Федора Корша состоялась премьера чеховского «Иванова», в зрительном зале присутствовал сам автор. Нынче здание занимает Театр Наций, и идея сыграть здесь же нового «Иванова» — красива.

Тем паче, что есть Евгений Миронов — актер, способный разгадывать трагедию одиночества и передавать хаос душевный. На постановку неожиданно попал Тимофей Кулябин. Переговоры велись с известным Люком Бонди, но смерть режиссера планы изменила. Кулябин человек известный, хоть и молод для своей профессии: театральный люд знает его спектакли, остальные — наслышаны о нем после скандала с «Тангейзером» в Новосибирской опере. В «Иванове» нет ни провокаций, ни чего-то реактивного и революционного. Не назовешь же перенос действия в наши дни новаторством, еще немного — и расхожий прием превратится от частого использования в обыкновенный штамп. К тому же временная трансформация не противоречит тексту Чехова — столь легко, хотя и не без потерь, история прописалась в современных реалиях. В антракте возбужденная зрительница просила программку, тараторя: «Дайте взглянуть, кто автор. Подруга говорит, что Чехов. Но ведь — когда он жил».

Все чеховские мотивы остались нетронутыми: вечные русские вопросы, горько утекающая в канитель жизнь, от пошлости по-прежнему муторно на душе и среда заедает. Человеческие типы и нравы оказались неизменны. Антон Павлович подчеркивал, что пишет про обычного человека, театр последовал подсказке. В XXI веке Николай Иванов, когда-то «непременный член по крестьянским делам присутствия», переквалифицирован в не очень удачливого бизнесмена. Из имения в одном из уездов средней полосы России переселен в город. Переезд лишил героя возможности вздохнуть полной грудью и заплакать от того, что «имение идет прахом, леса трещат под топором» и «земля моя глядит на меня, как сирота». В остальном все — по классику. Пять лет назад Иванов женился на еврейской девушке Сарре, которая ради него сменила веру, имя и получила проклятие родителей. Но любовь прошла, долги замучили, кредиторы не уступают (зрители просто ликуют от того, что кризис перманентно возвращается в родное отечество), Анна-Сарра медленно умирает, разлюбившему ее Иванову дома нестерпимо, да и на даче у однокашника Лебедева — горькая тоска. Одно примиряет — там юная дочь хозяина Сашенька, и она влюблена в Иванова, но свадьба отменяется из-за смерти героя.

Художник Олег Головко создает простые, в меру добротные и беспечно узнаваемые публикой картинки. Четыре места действия: первый акт — квартира Иванова с кухней, тесной прихожей, балконом с икеевским стеллажом и банками солений; второй — гостиная в пригородном бревенчатом доме Лебедевых; третий — офис, где служит Иванов; четвертый — ЗАГС советских времен. В достоверном антураже режиссер работает прямолинейно и резковато, не занимая себя лирическими подтекстами и упрощая актерам задачи. Допускаю, что на спектакле 13 марта тонкая химия ансамблей сложилась не лучшим образом. Бывает. Понимаю и то, что предлагаемый «Иванов» разыгрывается на пограничной жанровой зоне: сцены драматические сменяются комедийными, а мелодрама приправлена пародийными и водевильными ходами. Но ведь даже мыльная опера нуждается в разнообразной и умной игре. Здесь же сцены, тонкие по актерскому рисунку, вдруг разрушаются стихией разнузданной неряшливости. Словно набрасывают черновик, снимают один из дублей фильма, которому суждено стать блокбастером, обреченным на кассовый успех благодаря медийным лицам и броским декорациям. Смонтируют, вырежут, склеят — все сложится отлично.

Впрочем, во втором акте мастеровитое лицедейство оправдано сознательно поставленной режиссером задачей разоблачить мещанскую пошлость. На именинах Саши гости нетрезвыми голосами фальшивят песню «Александра, Александра», из радиоприемника звучит интервью Николая Баскова, поздравляют виновницу торжества глупыми рифмованными виршами. Одна из визитерок, Авдотья Назаровна, назидательно и с огоньком читает строки Эдуарда Асадова о девичьей чести. Ольга Лапшина великолепна в гротесковой роли (она же совсем по-иному, но столь же ярко играет совпреда Гименея в ЗАГСе). Щедрыми мазками все, кого режиссер вслед за автором собрал за столом, разбрасывают карикатурные краски. Крупно, звонко, утрированно представляют вульгарных дамочек с сочным макияжем актрисы среднего поколения Марианна Шульц (Бабакина) и Наталья Павленкова (Зюзюшка). Примкнувший к ним Лебедев (артист Игорь Гордин) заливает недовольство жизнью водочкой — самый верный русский способ. В этой шукшинско-розовской сцене публика опознает себя и своих, что и рождает радостный хохот.

От людского паноптикума разит пошлостью нравов и быта, вульгарность — снесет любого чувствующего человека. Что уж говорить об Иванове, который мечется, рефлектирует, боится насмешек над собой. В исполнении Евгения Миронова герой болен, и недуг его — депрессия. С какой тоской он отгоняет от себя назойливого Мишу Боркина (Александр Новин), какое горькое бессилие испытывает в разговорах с обреченной женой. Правда, совестливый, самоиспепеляющий Иванов Миронова тоже обречен — с кровоточащей совестью в этом мире дышать невозможно. Он давно забыл «восторг вдохновений» и «кипение благородных стремлений», и от снедающей беспомощности, кажется, рождаются и его монологи, и страшная пляска вокруг лебедевского стола. Танец парадоксальным образом воспринимается параличом обезумевшего тела, и искренне жаль, что публика, реагируя, заливается смехом, а не утирает слезы.

Несчастную жену Иванова играет Чулпан Хаматова, напрочь устраняя традиционную для этой роли трагическую силу и лирическую цельность. Анна умирает не от туберкулеза, как у Чехова, а от онкологии: лысая от химиотерапии голова, вязаная шапочка, некрепкая походка — силы оставляют. Предстоящая смерть не пугает — жизнь без любви для нее абсолютно бессмысленна. Монотонная, тихая героиня похожа на беззащитного обиженного ребенка. Ее соперница кажется взрослее. Пленительному пробуждению женственности зрелая у Елизаветы Боярской Сашенька противопоставляет умение постоять за себя, недюжинный темперамент и завидную хватку. Недевичья агрессивность заставляет усомниться в искренности отношения к Иванову. В спектакле мало любви (только чувство отвергнутой Анны-Сарры) и душевных привязанностей — разве что графских кровей Шабельский в виртуозном исполнении Виктора Вержбицкого, тоскующий о могиле жены в Париже, расположен к Иванову.

Финал мелодраматически красив и точен по смыслу. Тошнотворная изнанка ЗАГСа, зеленая стена, мутное зеркало, чудовищная надувная сова, навязчивый Мендельсон, люди в черном, словно пришедшие справить прощальный ритуал, затравленный жених Иванов и невеста Саша в шикарном свадебном платье. Смерть витает вокруг и ждет лишь повода выбрать себе жертву. И — готово. Доктор Львов (романтический герой у Дмитрия Сердюка) бросает в лицо Иванову оскорбление, и тот хватается за пистолет. Но оружие не понадобится. Жених приседает в кресло, спиной к публике, тело его чуть склоняется, и безжизненные пальцы выпускают бокал. Падает дежурный занавес с прорезью в форме вырытой могилы. И — все. «Жизнь, по сути, очень простая штука».

Экран и сцена, 21 января  2017 года Вера Сенькина "Иванов", Театр наций

Тимофей Кулябин вслед за “Тремя сестрами”, поставленными в родном новосибирском “Красном факеле”, выпустил еще одну чеховскую премьеру – “Иванов”. На этот раз в столичном Театре Наций. Не то чтобы Кулябин предложил какое-то смелое прочтение или нашел неожиданный подход к пьесе. В “Трех сестрах” он лишил сестер Прозоровых дара речи, и ощущение одиночества приходило к ним с пониманием того, что от окружающего мира их отделяет непреодолимая стена молчания. В “Иванове” ценно другое – взгляд представителя современного молодого поколения на проблему “русского гамлетизма” и ее жизнеспособность.

Спектакль Тимофея Кулябина, хочется надеяться, будет набирать силу, постепенно отношения Евгения Миронова с его Ивановым до конца прояснятся. Пока же непонятно, то ли артист сопротивляется режиссерскому замыслу, то ли Кулябин специально выстраивает действие так, что всем своим ходом оно отчуждает нас от заглавного героя, и интерес к нему постепенно гаснет. Миронов, согласно традиции, видит в Иванове русского Гамлета. Вероятно, он хочет создать положительного персонажа, отыскать в Иванове хоть малость от героя-страдальца, которого гложут сомнения и укоры совести. В то же время режиссер обнаруживает зерно распада именно в Иванове, выявляя в нем черты даже не вампиловского героя, нет, а сыгранного когда-то Мироновым салтыково-щедринского Иудушки. И это могла бы быть довольно интересная трактовка. Неслучайно, на праздновании дня рождения Шурочки Иванову надевают на голову игрушечные рога – оставшийся в гостиной в одиночестве и подсвеченный контрсветом, он производит впечатление зловещее, привнося в действие инфернальную ноту.

По тому, как ведет действие Кулябин, Иванов выходит безвольным и недееспособным человеком, испытывающим страх перед новой открывающейся жизнью, парализующим любое свое движение отвлеченным философствованием. Ощущение собственной низости и унижения, без которого, скажем, героям Достоевского, как позднее и Чехова, не было счастья – у Иванова в спектакле Театра Наций заменено длящимся и длящимся нытьем. Он высушивает души людей, находящихся рядом и пытающихся вдохнуть в него веру. Он лишает их сил, душит постоянной неуверенностью в себе, заставляет испытывать вину перед ним.

Весь романтический флер, окутывавший прежних Ивановых, в спектакле Кулябина повыветрился. Герой живет в чистенькой, без претензий квартире в новостройке. И работает, по всей видимости, рядовым офисным клерком. Художник Олег Головко придумал довольно реа-листичные, жизнеподобные интерьеры квартиры – здесь и кухня, и балкон, и прихожая. Но при этом в них ощутим схематизм, искусственность. Так, в магазине Икея для посетителей создают макеты спален, ванн и кухонь – пространства условные, лишенные жизни и для обитания непригодные.

В этом спектакле Иванов не стреляется – на это у него просто-напросто не хватает духа (первая редакция пьесы Чехова, выбранная режиссером, здесь вполне оправдана), его сердце перед свадьбой не выдерживает. В истории этого Иванова все банально, как и его смерть. Финал у Кулябина символичен: он помещает главного героя в пустующую раму, как музейный артефакт несостоявшейся жизни (кресло с сидящим Николаем Алексеевичем Ивановым, похожим на тряпичную куклу, увозят в глубину сцены). Про него в праздничной суматохе легко забывают.

“Иванов” Тимофея Кулябина отчасти созвучен “Обломову” Алвиса Херманиса (латышскому варианту). В первую очередь тем, что рядом с кулябинским Ивановым, так же как и с херманисовским Обломовым, всегда присутствует смерть, будто желая познакомиться. Речь не только об умирающей жене Иванова Сарре в исполнении Чулпан Хаматовой, причиной гибели которой он частично является, но о многозначительных деталях, знаках, что использует Кулябин для характеристики героя. Именно с ними и ассоциируется мир Иванова. И прежде всего это звуковой ряд: уханье совы (вестника смерти), шарканье тапочек уходящей жены, звон падающей на пол тарелки, которую вертит в руках Иванов, уносясь в очередные разглагольствования о смысле жизни, и разбивающегося бокала, что выскальзывает из его обмякшей руки в финале спектакля. Кулябин множит звуки эхом, использует их как отточие, звук постепенно отдаляется, чтобы в следующую секунду быть проглоченным тишиной. Все они объединены темой умирания, исчезновения.

Обломов Гунтараса Аболиньша был интересен происходящими внутри него метаморфозами. Мы видели, как жизнь вместе с воспоминаниями о прошлом постепенно истаивала в нем. Как неожиданно вспыхнув, искра любовных волнений навсегда гасла. В Иванове Евгения Миронова этого внутреннего развития как раз и не чувствуешь. Он безжизненен и апатичен с самого начала. Его страсть к Шурочке подобна припадку. И его истеричный танец после признания в любви Шуры напоминает содрогания мертвого тела под действием электрошока.

В знаменитой сцене объяснения Иванова с Саррой (ее обвинения, его оскорбления) героиня Чулпан Хаматовой провоцирует мужа выкрикнуть ей в лицо “жидовка”, чтобы, наконец, поставить точку в этих мучительных отношениях. Она – единственная – вынуждает его совершить хоть какое-то действие, не оставляя надежды на то, что ситуация разрешится сама собой. Она же удовлетворенно, почти благодарно, похлопает Иванова по плечу. Чулпан Хаматова, по воле постановщика, играет Сарру несколько однопланово: разбитой, раздавленной, умирающей от рака – не от чахотки – женщиной. Она передвигается с трудом, спотыкаясь в моменты сильного волнения. Героиня вызывает жалость, как и любая женщина, вынужденная унизительно просить о внимании и любви. Ее присутствием Иванов тяготится, ее преданного взгляда избегает, от ее лысой головы брезгливо отворачивается. Лишь раз слабо уловимая эротическая искра вспыхнет между Саррой и доктором Львовым – Дмитрием Сердюком, когда тот будет обследовать пациентку.

Любовь в этой среде рождается из ощущения пустоты, неполноценности, из желания совершить подвиг спасения, дабы оправдать бесцельность существования, отдав себя кому-то в услужение. Так Львов пытается спасти Сарру, защитить от равнодушия мужа. Он примеряет на себя роль рыцаря без страха и упрека, действуя на нервы своей глупой назойливостью всем окружающим, в том числе и предмету обожания. Похожим образом и Шурочка Елизаветы Боярской придумывает любовь к Иванову, взвалив на себя миссию спасительницы.

Вообще кажется, что симпатии режиссера здесь обращены именно к Шурочке и ее отцу Лебедеву в исполнении Игоря Гордина, они – лучшая часть этого убогого провинциального мира. Во всей своей тоскливой красе он предстанет в сцене празднования дня рождения Саши: полнотелые женщины, еле вмещающиеся в платья с люрексом и обутые в ультрамариновые шлепанцы, распеваемый хором шансон, масса дурного вина и еды на столе. И шум как суррогат веселья: чем громче, тем оживленнее. Иными словами, провинциальный ад, не карикатурный, не шаржированный, а такой, каков он есть, выразительно разыгранный Натальей Павленковой, Ольгой Лапшиной и Марианной Шульц.

Лебедев и Шурочка умеют дистанцироваться от окружения. Правда, Лебедев, чтоб эта дистанция не действовала столь убийственно на психику (слишком раним, слишком чувствителен), уходит в запой. Трезвым мы его почти не встречаем. Лебедев принесет Иванову деньги, чтобы тот отдал, наконец, долг их семье. Принесет, чтоб облегчить жизнь и Иванову, и себе, поскольку Зинаида Савишна вконец заела. Но уйдет от друга с чувством вины и неуместности душевных порывов. Шурочка, его дочь, уносится в романтические мечтания. Елизавету Боярскую не портят ни безвкусный сарафан, ни стоптанные босоножки. Кажется, наоборот, перед ее породистостью они съеживаются от стыда. Саша Боярской – цельная, открытая натура, такая же, как отец, только сильнее его. Она человек действия и совершает поступки стихийно. Одна из лучших сцен спектакля – искренний разговор Шурочки с отцом перед помолвкой, где дочь признается, что у нее нет больше сил, Иванов измотал ее, сомнения гложут, правилен ли сделанный ею выбор. Стремление вызволить Иванова из созданного им же самим болота – блажь. Лебедев Игоря Гордина со всей нежностью, на которую способно отцовское сердце, умоляет любимую дочь бросить эту дурную затею, намекая, что неспроста в ней уже видят внешнюю схожесть с Саррой. Гордость, однако, не позволяет отступиться. Но сомнений нет, Иванов для нее – мертвый улов.

Тимофей Кулябин рисует безрадостную картину безгеройного времени, где за обыденщиной, заурядностью ощущается апокалиптическая атмосфера. Она усугубляется за счет видимой пустоты распахнутой настежь сцены, оттеняющей миражность существования героев, которые вроде бы живут, но на самом деле им только так кажется.


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Похожие новости


Сценарий для праздников для подростков
Заголовок для дня рождения
С днем рождения тебя сашулька
Сценарий юбилей шахтера
Месяц вместе с любимым проза


Слова на свадьбу перед танцем с отцом
Слова на свадьбу перед танцем с отцом


Сериал Friends (Друзья)
Читать онлайн - Звездная Елена. Невеста для наследника Электронная



ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ